Неточные совпадения
Последний хотел было подняться и выехать на дальности расстояний тех
мест, в которых он бывал; но Григорий
назвал ему такое
место, какого ни на какой карте нельзя было отыскать, и насчитал тридцать тысяч с лишком верст, так что Петрушка осовел, разинул рот и был поднят на смех тут же всею дворней.
Когда молодой князь подошел к ней, она сказала ему несколько слов,
называя его вы, и взглянула на него с выражением такого пренебрежения, что, если бы я был на его
месте, я растерялся бы совершенно; но Этьен был, как видно, мальчик не такого сложения: он не только не обратил никакого внимания на прием бабушки, но даже и на всю ее особу, а раскланялся всему обществу, если не ловко, то совершенно развязно.
— Он — двоюродный брат мужа, — прежде всего сообщила Лидия, а затем, в тоне осуждения, рассказала, что Туробоев служил в каком-то комитете, который
называл «Комитетом Тришкина кафтана», затем ему предложили
место земского начальника, но он сказал, что в полицию не пойдет. Теперь пишет непонятные статьи в «Петербургских ведомостях» и утверждает, что муза редактора — настоящий нильский крокодил, он живет в цинковом корыте в квартире князя Ухтомского и князь пишет передовые статьи по его наущению.
Гостеприимное жилище Ивана Самгин
называл про себя «нелегальным рестораном», «бесплатным трактиром» и чувствовал, что ему не
место в этом жилище.
В другом
месте все жилище состоит из очага, который даже нельзя
назвать домашним, за отсутствием самого дома; на очаге жарится что-нибудь; около возится старуха; вблизи есть всегда готовый банан или гряда таро, картофелю.
И в настоящее время он в здешних морях затмил колоссальными цифрами своих торговых оборотов Гонконг, Кантон, Сидней и занял первое
место после Калькутты, или Калькатты, как ее
называют англичане.
А вот вы едете от Охотского моря, как ехал я, по таким
местам, которые еще ждут имен в наших географиях, да и весь край этот не все у нас, в Европе,
назовут по имени и не все знают его пределы и жителей, реки, горы; а вы едете по нем и видите поверстные столбы, мосты, из которых один тянется на тысячу шагов.
Чаще всего
называют дружбу бескорыстным чувством; но настоящее понятие о ней до того затерялось в людском обществе, что такое определение сделалось общим
местом, под которым собственно не знают, что надо разуметь.
По окончании всех приготовлений адмирал, в конце ноября, вдруг решился на отважный шаг: идти в центр Японии, коснуться самого чувствительного ее нерва, именно в город Оосаки, близ Миако, где жил микадо, глава всей Японии, сын неба, или, как неправильно прежде
называли его в Европе, «духовный император». Там, думал не без основания адмирал, японцы струсят неожиданного появления иноземцев в этом закрытом и священном
месте и скорее согласятся на предложенные им условия.
Между прочим, в одном
месте я встретил надпись: «Контора омнибусов»; спрашиваю: куда они ходят, и мне
называют ближайшие
места, миль за 40 и за 50 от Капштата.
Поэтому я уехал из отечества покойно, без сердечного трепета и с совершенно сухими глазами. Не
называйте меня неблагодарным, что я, говоря «о петербургской станции», умолчал о дружбе, которой одной было бы довольно, чтоб удержать человека на
месте.
У многих, особенно у старух, на шее, на медной цепочке, сверх платья, висят медные же или серебряные кресты или медальоны с изображениями святых. Нечего прибавлять, что все здешние индийцы — католики. В дальних
местах, внутри острова, есть еще малочисленные племена, или, лучше сказать, толпы необращенных дикарей; их
называют негритами (negritos). Испанское правительство иногда посылает за ними небольшие отряды солдат, как на охоту за зверями.
Они
назвали залив, где мы стояли, по имени, также и все его берега, мысы, острова, деревни, сказали даже, что здесь родина их нынешнего короля; еще объявили, что южнее от них, на день езды, есть
место, мимо которого мы уже прошли, большое и торговое, куда свозятся товары в государстве.
— Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься. Подымутся беси, молитву читай. И знай, сынок (старец любил его так
называть), что и впредь тебе не здесь
место. Запомни сие, юноша. Как только сподобит Бог преставиться мне — и уходи из монастыря. Совсем иди.
За отсутствием Татьяны Марковны Тушин вызвался быть хозяином Малиновки. Он
называл ее своей зимней квартирой, предполагая ездить каждую неделю, заведовать домом, деревней и прислугой, из которой только Василиса, Егор, повар и кучер уезжали с барыней в Новоселово. Прочие все оставались на
месте, на своем положении. Якову и Савелью поручено было состоять в распоряжении Тушина.
Марина была не то что хороша собой, а было в ней что-то втягивающее, раздражающее, нельзя
назвать, что именно, что привлекало к ней многочисленных поклонников: не то скользящий быстро по предметам, ни на чем не останавливающийся взгляд этих изжелта-серых лукавых и бесстыжих глаз, не то какая-то нервная дрожь плеч и бедр и подвижность, игра во всей фигуре, в щеках и в губах, в руках; легкий, будто летучий, шаг, широкая ли, внезапно все лицо и ряд белых зубов освещавшая улыбка, как будто к нему вдруг поднесут в темноте фонарь, так же внезапно пропадающая и уступающая
место слезам, даже когда нужно, воплям — бог знает что!
Когда я на станции поднялся по винтовой лестнице на империал, он
назвал меня по фамилии и, подвинувшись, предложил
место рядом.
Продолжением этого сада до Путинковского проезда была в те времена грязная Сенная площадь, на которую выходил ряд домов от Екатерининской больницы до Малой Дмитровки, а на другом ее конце, рядом со Страстным монастырем, был большой дом С. П. Нарышкиной. В шестидесятых годах Нарышкина купила Сенную площадь, рассадила на ней сад и подарила его городу, который и
назвал это
место Нарышкинским сквером.
Ипатовцы для своих конспиративных заседаний избрали самое удобное
место — трактир «Ад», где никто не мешал им собираться в сокровенных «адских кузницах». Вот по имени этого притона группа ишутинцев и
назвала себя «Ад».
В Уссурийском крае реки, горы и мысы на берегу моря имеют различные названия. Это произошло оттого, что туземцы
называют их по-своему, китайцы — по-своему, а русские, в свою очередь, окрестили их своими именами. Поэтому, чтобы избежать путаницы, следует там, где живут китайцы, придерживаться названий китайских, там, где обитают тазы, не следует руководствоваться названиями, данными русскими. Последние имеют
место только на картах и местным жителям совершенно не известны.
Бухта Тютихе (будем так
называть ее) окаймлена с севера и с юга невысокими горами, лишенными древесной растительности; только по распадинам и вообще в
местах, защищенных от морских ветров, кое-где растут группами дуб и липа исключительно дровяного характера.
От бивака сразу начинался крутой подъем. За эти два дня выпало много снега.
Местами он был глубиной до метра. На гребне мы остановились передохнуть. По барометрическим измерениям высота перевала оказалась равной 910 м. Мы
назвали его перевалом Терпения.
Это оказалась восточноазиатская совка, та самая, которую китайцы
называют «ли-у» и которая якобы уводит искателей женьшеня от того
места, где скрывается дорогой корень.
Этим именем китайцы
называют всякое пониженное
место, будет ли это сухая или заполненная водой котловина.
Чем дальше, тем извилистее становилась река. Кривуны ее (так местные жители
называют извилины) описывают почти полные окружности и вдруг поворачивают назад, опять загибаются, и нет
места, где река хоть бы немного текла прямо.
Верховья Ното по справедливости считаются самыми глухими
местами Уссурийского края. Китайские фанзы, разбросанные по тайге, нельзя
назвать ни охотничьими, ни земледельческими. Сюда стекается весь беспокойный манзовский элемент, падкий до легкой наживы, способный на грабежи и убийства.
Но особенно характерно в этом отношении известное
место 6‑й книги «Государства» о благе: «так это, доставляющее истинность познаваемому и дающее силу познающему,
называй идеей блага, причиной знания и истины, поскольку она познается умом.
Впереди и слева от нас высилась Плоская гора высотой 600 м, которую местные жители
называют Кямо. С горного хребта, в состав которого она входит, берут начало три притока Холонку: Пуйму, Сололи и Дагды — единственное
место в бассейне Холонку, где еще встречаются изюбры и кабаны. Подъем на лодке возможен только до реки Сололи.
Едва заметная тропинка привела нас к тому
месту, где река Дунанца впадает в Амагу. Это будет километрах в десяти от моря. Близ ее устья есть утес, который староверы по-китайски
называют Лаза [В переводе на русский язык означает «скала».] и производят от глагола «лазить». Действительно, через эту «лазу» приходится перелезать на животе, хватаясь руками за камни.
Сунцай
назвал дикушек по-своему и сказал, что бог Эндури [Божество, сотворившее мир.] нарочно создал непугливую птицу и велел ей жить в самых пустынных
местах, для того чтобы случайно заблудившийся охотник не погиб с голоду.
На морских картах в этих
местах показаны двое береговых ворот. Одни малые — у самого берега, другие большие — в воде. Ныне сохранились только те, что ближе к берегу. Удэгейцы
называют их Сангасу, что значит «Дыроватые камни», а китайцы — Кулунзуйза [Кулунь-цзий-цзы — конец, дыра (отверстие).].
Слабая сторона дела заключалась в том, что услужливый землемер в пылу усердия замежевал целую башкирскую деревню Бухтармы; с другой стороны, услужливый человек, посредник, перевел своей единоличной властью целую башкирскую волость из вотчинников в припущенники, [Вотчинниками на Урале
называли башкир — коренных владельцев земельных угодий, а припущенниками — всех переселившихся на их земли из других
мест.] то есть с надела в тридцать десятин посадил на пятнадцать.
В истории сахалинской церкви до сих пор самое видное
место занимает о. Симеон Казанский, или, как по
называло население, поп Семен, бывший в семидесятых годах священником анивской или корсаковской церкви.
Во всяком случае, в колонии не остаются ни пришлые, ни местные уроженцы, и поэтому все сахалинские посты и селения до настоящего времени вернее было бы
называть не колонией, а
местами временного водворения.
Река Дуйка, или, как ее иначе
называют, Александровка, в 1881 г., когда ее исследовал зоолог Поляков, в своем нижнем течении имела до десяти саженей в ширину, на берега ее были намыты громадные кучи деревьев, обрушившихся в воду, низина во многих
местах была покрыта старым лесом из пихты, лиственницы, ольхи и лесной ивы, и кругом стояло непроходимое топкое болото.
Выбор этого
места под селение нельзя
назвать удачным, так как почва здесь дурная, негодная для культуры.
Ловли я опишу в своем
месте; мельницу мы единогласно признали превосходной, а пашни не представляют из себя ничего особенного и обращают на себя внимание разве только своими скромными размерами: серьезный хозяин
назвал бы их баловством.
Предполагают, что когда-то родиной гиляков был один только Сахалин и что только впоследствии они перешли оттуда на близлежащую часть материка, теснимые с юга айнами, которые двигались из Японии, в свою очередь теснимые японцами.] селения старые, и те их названия, какие упоминаются у старых авторов, сохранились и по сие время, но жизнь все-таки нельзя
назвать вполне оседлой, так как гиляки не чувствуют привязанности к
месту своего рождения и вообще к определенному
месту, часто оставляют свои юрты и уходят на промыслы, кочуя вместе с семьями и собаками по Северному Сахалину.
Но, несмотря на всю глубину падения, у Полуянова все-таки оставалось имя, известное имя, черт возьми. Конечно, в
местах не столь отдаленных его не знали, но, когда он по пути завернул на винокуренный завод Прохорова и К o, получилось совсем другое. Даже «пятачок», как
называли Прохорова, расчувствовался...
Паранька одна воротилась. Кошкой крадучись, неслышными стопами пробралась она пó мосту [Мостом
называют большие холодные сени между переднею и заднею избами, в иных
местах — только пол в этих сенях.] к чулану, где у нее с сестрой постель стояла. Как на грех скрипнула половица. Трифон услыхал и крикнул дочь.
Мать-ключница обыкновенно вела обительскую переписку и имела не последнее
место в обительском совете — «соборе», как
называли его.
Но и в лучшем случае, если б я даже и выдержал на магистра и занял
место адъюнкта (как тогда
называли приват-доцента), я бы впряг себя в такое дело, к которому у меня не было настоящего призвания, в чем я и убедился, проделав в Дерпте в течение пяти лет целую, так сказать, эволюциюинтеллектуального и нравственного развития, которую вряд ли бы проделал в Казани.
Но Баден, как тогдашний"парадиз"европейских вивёров, не восхитил меня. Насколько потом, с 80-х годов, я привязался к этому милому
месту — вот уже более 25 раз провожу я в нем весну и часть лета, — настолько я тогда простился с ним без всякого сожаления. И в фельетоне"Голоса", где я
назвал его"парадизом", весьма насмешливо говорил о нем.
В труппе он занимал исключительное
место, как бы «вне конкурса» и выше всяких правил и обязанностей, был на «ты» с Федоровым,
называл его «Паша», сделался — отчасти от отца, а больше от удачной игры — домовладельцем, членом дорогих клубов, где вел крупную игру, умел обставлять себя эффектно, не бросал своего любительства, как рисовальщик и даже живописец, почему и отличался всегда своейгримировкой, для которой готовил рисунки.
Тогда и западное сценическое искусство явилось к нам в лице нескольких знаменитостей, чтобы поднять интерес нашей публики к классическому репертуару, и Шекспиру отведено было первое
место, хотя
называть его театр классическим (как это до сих пор у нас водится) вряд ли правильно.
И вот мы узнаем, что Аполлон Григорьев скоропостижно умер, только что выйдя из долгового отделения, которое помещалось тогда в Измайловском полку, где теперь сад Тумпакова. Он и тогда уже существовал как увеселительное
место, и девицы легкого поведения из немок
называли его"Тарасов сад".
Это было как раз в тот день; Лиза в негодовании встала с
места, чтоб уйти, но что же сделал и чем кончил этот разумный человек? — с самым благородным видом, и даже с чувством, предложил ей свою руку. Лиза тут же
назвала его прямо в глаза дураком и вышла.
Ошарашенный этой грозной вспышкой, батальон двинулся послушно и бодро, точно окрик послужил ему хлыстом. Имя юнкера-протестанта так и осталось неизвестным, вероятно, он сам сначала опешил от своей бессознательно вырвавшейся дерзости, а потому ему стало неловко и как-то стыдно сознаться, тем более что об этом никто уже больше не спрашивал. Спроси Паша сразу на
месте — кто осмелился возразить ему из строя, виновник немедленно
назвал бы свою фамилию: таков был строгий устный адат училища.
Эта «стриженая девка», как ее
называла маркиза в своих бурнопламенных очистительных критиках, выходила каким-то чертом, каким-то вредным общественным наростом, каким-то полипом, который непременно надо взять и с корнем вырвать из общественного организма и выжечь раскаленным железом самое
место, на котором этот полип гнездится.
По другим
местам тоже часто бывали собрания; у маркизы были «эписпастики» — как Арапов
называл собрания, продолжавшиеся у ней.